Сборник исторических и художественных материалов.
Посвящён людям и селениям Протасьевской волости Тамбовской губернии 18-20 вв.
Основан на мемуарах Перфилова Михаила Александровича.

«В нашей деревне Зимбулатовке помещицей была какая-то Зина Булатова?
Но не припомню, чтобы у нас был хоть один татарин или татарка.
Это мой отец понаслышке, видимо, говорил о помещице.
А так ли это было на самом деле?»

Вступление

Сборник появился благодаря учителю и автору – «Из истории села Протасово | УТРАЧЕННЫЕ СВЯТЫНИ ЗЕМЛИ ТАМБОВСКОЙ» - Андреевой Елене Александровне.
Аксиос. Божий Дар - Елена Александровна, - её важные и ёмкие труды по сбору исторического и разностороннего материала, посвящённые людям, жившим и живущим в с. Протасово, в его окрестностях и хуторах – волнуют Душу. Собранные ею материалы многообразны, познавательны – это подтверждение нашей истории, истории наших предков с любовью к Родине!
Благодаря делам таких подвижников, радеющих за родной край и за родных, и близких людей, накапливаются и передаются из поколения к поколению - русский язык, традиции, культура и быт, семейные истории, а главное они сохраняют ту, порой невидимую и необъяснимую неразрывную нить эпох, соединяющую нас с прошедшими веками и тысячелетиями наших прародителей в глубь, до самого начала сотворения Богом всего сущего.
Эта та самая нить, которая только Богом ведома, она даёт людям бессмертие, не земное, а в Царстве Небесном, из которого на нас смотрят наши все святые и наши пращуры. Все те, кто растил нас, заботился, не спал, трудился до мозолей, пота и крови, отдавал все силы для нас, не жалел себя, не ныл, но любил и Верил.
Поэтому, последовав подобным делам Елены Александровны, на основании одного поэтического начала, но уже из семейных сказаний, а также специальных выборок по Тамбовскому краю из записей моего отца, продолжил исследование на тему - генеалогическое Древо (Древо семейное -  с большой буквы, так как это не просто обычное древо, оно дано самим Богом)  рода Перфильевых, Борзовых, Малышевых, Капленкиных, Алонцевых из Протасьевской волости, Медведевых, Бокиных, живущих и живших как оказалось по всей Тамбовской губернии, при этом находились редкие архивные документы, появлялись совсем новые, неизвестные для моего отца сведения.
И одними из первых и важных данных для Древа использовал материалы уже обозначенного сайта Елены Александровны по истории села Протасово Протасово В поисках родословной, материалы на этом сайте дали новое движение для нахождения дополнительной информации по уточнению нашего семейного Древа, - от сокровенных генеалогических корней которого, из Матери Земли, рождается и покоится, стоит и дышит, возвышается до Небес и смотрит на нас малая Родина. Смотрит на поселения, и на их названия вокруг Протасово - они ведь тоже рождены и даны нашими предками!
Ещё раз и по-русски – из электронного материала, собранного старательной рукой и мудрым умом Елены Александровны, особенно покорил размещённый ей материал (мы, люди, все являемся материалом и духом, - строительным, либо разрушительным) в рассказе потомка священника, отца Александра Викторова, который многие десятилетия служил в хр. Рождества Богородицы в с. Протасово . Этот священник обязательно был должен встречаться с моими далёкими предками и родственниками, поскольку этот храм был главным для них.
Прочитав разом этот рассказ как целую эпоху многих жизней, увидел и пережил все то, о чем ратовали и мечтали, к чему стремились, как трудились и отдыхали, как встречали Пасху и Рождество, как праздновали и горевали, молились и веселились, радовались и страдали, и мои родители и прародители, пращуры, в эти исторические, конечно же, вошедшие в учебники истории - неспокойные столетия.
Скажу прямо, вся правда о том времени не вошла в учебники Истории. Её просто вымарали по политическим соображениям, скрывая и утаивая, при этом отстаивая и завоёвывая своё право на власть и для своих потомков, которые сегодня уже повторяют лозунги своих родителей. Примеров много этому, тот кто занимается историей сможет сам осилить эту дорогу к Правде.
Так вот, по письменным и устным рассказам родителей, Царство им Небесное, а родом они из Тамбовской земли, открывается значительный перечень поселений губернии, с которыми связаны судьбы родных по крови и плоти мне людей.
Главный и самый большой материал по родословной в виде записей и рассказов, стихов и поэм, оставил мой отец – Перфилов Михаил Александрович.
Он родился в Зимбулатово в 1926 году.
Мама – Медведева Нина Никитична, в 1927 рядом, в Ржаксе.
Бабушки родились, - одна в д. Зароща, другая в с. Бурнак, где была Казанская церковь (сейчас её заново воссоздали, спустя почти 100 лет).
Пра и прапра родные тоже из этих мест. Некоторые похоронены в Протасово, некоторые в Ржаксе. Есть могилы из рода Борзовых. Захоронения Малышевых, Перфильевых(ловых), Алонцевых, тоже должны быть, но их не знаем, но поминаем в молитвах.
Теперь, когда, читая записи отца, написанные им – удивительно! только со слов его отца и матери, ближайших родственников, друзей, близких и знакомых, его дедов и прадедов из рода Перфильевых, Борзовых и Малышевых, Медведевых и Бокиных, и что самое удивительное со слов невероятно многочисленных людей, с которыми пересекалась судьба отца в разные годы, вновь переживаю те же самые важные человеческие чувства (перечислять их значит гордыня победила), что испытал при прочтении рассказа о семье священника хр. Рождества Богородицы в Протасово.
Параллельно удалось узнать, кто служил в этом храме с 1902 года. И что после о. Александра, в 1909 году моих родственников крестил и отпевал уже о. Николай Медведев, отчество Ефимович. Дьякон – А. Кочемирский, псаломщик – Александр Делиц?

Оказалось, что в этом храме Рождества были приделы св. Анны и св. Николая, чьими именами называли мои предки своих детей (они умели, любили чтить Бога и Святых).
В самом начале поиска в одной из первых запрошенных метрических книг Тамбовского архива ( у вы, если вы не тратите своего времени для посещения архива, то запросы конкретных документов будут стоить значительно дороже, конечно если вы не живете рядом с архивом)) узнаю о том, что у моего прадеда Перфильева Михаила Герасимова и его жены - Анны Ксенофонтовны (Малышева / Перфильева) был ещё и четвёртый ребёнок, дочь Антонина Михайловна 1909 г.р. А воспреемниками новорожденной Антонины были родной брат прадеда Егор Герасимов и его супруга Евдокия Дмитриевна Перфильевы.
Никто из ныне родных и потомков об её рождении и жизни не знал! Земная жизнь её была очень короткой, всего полгодика! Царство Небесное рабе Божией Антонине. Сегодня также никто не знает как выглядела Антонина, но только теперь, когда более 100 лет назад нет её родителей, которые молились за нею и её душу, мы снова можем продолжить молитвенную связь с вечным Царством Небесным, молясь и за душу младенца Антонины, для которой теперь снова есть заступники и продолжатели молитв к Богу и Богородице, и как был принято в Протасово – и к святым Анне и Николаю!.
Также на этом листе метрической книги указаны даты рождения и крещения детей с.Протасово, хутора Казодаева, д.Зимбулотовки и д.Александровки.
А судя по количеству подобных записей того времени в метрических книгах, детская смертность тогда была, к сожалению, очень большой. Часто священники писали причиной смерти младенцев - от «колотья» .  В примечаниях, привожу некоторые данные о подобных записях успения младенцев.

Ещё узнаю, что есть мои родственники родившиеся и оставшиеся на земле предков – Тамбов, Потаново, Ржакса, Каменка, Зароща, Александровка, Зимбулатово.

В селе Каменка особый, потрясающий воображение, разум и память случай. Там живёт легендарный ветеран Великой Отечественной Войны, добывшей России Великую Победу в 1945 году! Валентина Ивановна Борзова (Бацумова) – многочисленный орденоносец, гордость России!  (у вы, вот только когда родственники были у неё в 2013 году этой вывески не было!)
Почитайте в этих примечаниях, что писали местные Тамбовские газеты. Но про этого человека писать книги и сочинять поэмы должно! Наказ — это дело наших потомков! Приведу фото – теперь вы видите этого ветерана жизни от Бога на Тамбовской земле!
Потому, обращаясь к своим предкам, корням Древа и родов, к истории России всегда вспоминаю пророческие слова великого писателя: Виктора Петровича Астафьева (1992—1996 гг. Овсянка — Красноярск):
"Да, за отношение наше к нашим предкам, родным и близким, за покинутые и поруганные русские, в том числе и воинские, кладбища ( от себя: -  покинутые, поруганные и разрушенные Православные храмы) не только нас, аховых родичей, но и весь наш загнанный народ Господу следовало бы побить каменьями, он уже и начинает это делать, правда, нам все недосуг сие заметить, думаем, что беды, как кирпичи с неба, падают случайно, вовсе не по нашей вине падают на наши головы, просто наверху не туда и не в тех целятся."
И чтоб не принимать эти пророческие слова пророка и писателя России на свой счёт, продолжил составлять Древо родословное, собирать многочисленные мемуары и воспоминания отца и исторические материалы из различных архивных документов. Восстанавливать память и могилы, разрушенные храмы, поднимать служебные колокола, рассказывать о традициях и культуре, созданной нашими предками, конечно же и обучать церковному звону новых звонарей.
Теперь для продолжения родословной нашего рода будут служить многочисленные мемуары отца, материалы которых довольно значительны. Они охватывают многих родственников, живших и живущих в различных регионах России.
Но для сайта с. Протасово собрал этот сборник и представил вырезки из мемуаров отца, которые напрямую называют и вспоминают только истории людей и селений именно
Протасьевской волости и Тамбовской губернии .

Начало. Поэтическое

В начале было первое поэтическое посвящение генеалогии от отца - Перфилова Михаила Александровича. И называлось оно:

Древо родословное

«Добраться б до глубины веков?
И знать бы всё дословно
Про праотцев-отцов!

Знаю лишь о прадеде.
Ещё - был другом Державина , один из предков.
О прадеде Герасиме я посвящён.
Из уст отца, о нём вспоминал он нередко.
Державин :
«Сей день иль завтра умереть,
Перфильев ! должно нам, конечно, -
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой её себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар».
Что мне об этом известно?
Осколки Пятого года.
Царство им Небесное.

Герасим бежал от революции, и от сословия отбился!
В это же время и отец родился.
По образу и подобию усадьбы барской
Обосновал Герасим на новом месте (Зимбулатово)
И дом, и сад разбил – целое поместье!
На фоне нищеты крестьянской.
Прадед пустился в бега, и слава Богу!
Отец же прикипел к горну-чертогу.
На наковальне металл раскалённый.
Детским азартом воспалённый,
Молотом форму отбивал что надо;
Кувалда молотобойца бухала вслед!
В России шла второй революции «клоунада».
Доволен внук, век свой доживал с ним дед.
Мать отца умерла в 19-м от тифа,
А отец его в лагере сгинул в 23-м
В бандитизме заподозрили... Лихо
С мужиками расправились. Знать, поделом.

В тридцатом году наследовал отец от деда
Господский дом, добротные постройки, сад...
Хотя я об этом до поры не ведал,
Слава Герасима потом шлейфом шла и за мной,
Пока жил я в деревне, где стар и млад
Чтили его, будто был он святой.
Дом и постройки сгорели в 32-м.
Кузню тогда же отняли в колхоз,
И только при нэпе всё шло путём,
«Зажили тогда!» - молвил отец всерьёз.

При исходе нэпа родился и я - Первым.
До семи за мною потянулась цепочка…»

Мои и ваши Тамбовские, из родословных ветвей моего Древа (особо глубокие ветви далеко в истории и архивах…):

ПраДед: Перфильев Михаил Герасимович (1876-1923)
ПраДед: Борзов Андрей Григорьевич (1880-1964, Зароща-Протасово)
ПраБабка: Перфильева (Малышева) Анна Ксенофонтовна (1882-1919). Умерла в расцвете лет. Тиф.
ПраБабка: Борзова (Каплёнкина) Феодосия Григорьевна (1882-1952)
Далее знаю только о брате деда – Борзове Иване Григорьевиче. Был он волостным писарем. Если дед был на все руки мастер, то брат его считался грамотным человеком. Хотя дед и в этом отношении был на высоте. Побывал в плену у японцев в 1905 году.
ПраПраДед - Перфильев Герасим Степанович (1850-1930) …»
Кем был ПраПраПраДед? - Степан Перфильев, отец прадеда отца, - неизвестно сегодня. Точных данных не осталось на момент составления этого сборника материалов. Только «легендарные» воспоминания, оставленные в мемуарах.
Воспоминания отражали только семейные предания о предках, они передавались из уст в уста, от прапрадеда к отцу, письменных данных не осталось. Отец же писал, со слов отца, что - Степан Перфильев принадлежал к дворянскому роду Перфильевых. Сын же его, мой прапрадед Герасим Степанович от дворянского сословия отбился на переходе от 18-го к 19-му столетию. А после революции 1905 года и разорения усадьбы, в которой был управляющим, поселился в Зимбулатово. Завёл большой дом и сад. В доме в Зимбулатово, на кухне, был даже кафельный пол!
Так же мой отец писал, что один из предков был другом Григория Державина. Известно только то, что в роду Перфильевых на Тамбовщине всегда были Степаны и Василии, и что вели свой род со времён Ивана Грозного. Например, один из них - Василий Степанович Перфильев в 1858 году был избран и утверждён в должности Председателя дворянства Кирсановского уезда Тамбовской губернии, где у него было большое имение, полученное в приданое за женой графиней Прасковьей Фёдоровной, Толстой. В 1861 году он был назначен членом Тамбовского губернского по крестьянским делам присутствия.
«…Прабабушка – жена Перфильева Герасима Степановича – Алёна. - «Алёна, подай-ка мужичкам штофчик да огурчиков солёных», - говаривал Герасим, прохаживая по полу из керамической плитке в добротном доме, угощая провинившихся крестьян, пришедших с повинной за скотом, загнанным с барских посевов. - «Гярасим Стяпанч, недоглядели…».
Прадед - Малышев Ксенофонт, прабабушка София Малышева. Отец у них какое-то время жил, в Чугреевке, ходил в церковно-приходскую школу.
Ксенофонт имел мануфактурную лавку – Скуп (это такое слово, видимо меткое). София же была добрейшей души человек, называла внука, отца моего, «Санько». (У Прилепина был «Санькя», а у нашей Софии был - «Санько»). Пичкала его всем, пышек накладёт в сумку, сладостей... Сшила ему пальто, скрытно от деда. Дед строго спрашивает её, увидя на отце это пальто: - «Софья, эт откуд у Саньки пальто?» Но она ловко отвела подозрение... «Забыл, мол, давал мне на юбку... Уж и не помню, с каких пор в сундуке лежало сукно-то...»
Вот и думаю я, так, фантазируя. Если бы... не было бы той, первой революции, а потом и другой, совсем уж радикальной: «Весь мир насилья мы разроем... до основанья!»  (вот где был ещё один переломный ключевой момент Русской истории и его народа– забыл Бога Русский народ). Допустим на пределе разумной и неразумной фантазии, что жизнь пошла от Герасима без сучка, как говорится, и задоринки. И сыновья его Михаил и Егор, и дочь,на слуху - её отец называл Маняшка, а потом и мой отец, и я безусловно получили бы и воспитание, и образование по самой высшей категории...Но всё немалое состояние прадеда пошло прахом. (Русь начал крушить собственный народ, забывший Бога).
Вот одно сравнение Герасима Степановича, нашего, с другим управляющим, как он изображён Эртелем А.И. в романе «Гарденины». – «Я сам люблю чтение, но разве это занятие? Только и хорошего, что насобачился читать прекрасно... Не поверите, лучше меня, право. И пишет превосходно». (Управляющий Мартин Лукьянович о сыне Николае).
Он рассуждал: «Нужно, чтоб люди из повиновения не выходили, чтоб господам от них польза была, а обижать, Николя, никого не следует. Деревня у нас — вот где! (Мартин Лукьяныч сжал кулак), одним водопоем можно со свету сжить».
Наш Герасим, будучи управляющим, тоже загонял скотину сельчан с барских посевов, но наказывал для виду, больше увещеванием да слабой угрозой: «вот если в другой раз...»
Мужики пришли за скотиной, виноватые, ждут строгого какого-то наказания, а он, на крылечке, кличет Алёну свою: «Принеси-ка нам штоф да огурчиков солёных... угостить надо мужичков, что с них взять, расплёх иху мать!» – «Герасим Степанч, войдите в наше положение, недоглядели, нешто мы того...». «Давайте так... Чтоб этого больше не было. А если я на ваши посевы?.. А?»
Тут я всегда останавливал отца: как же он мог сравнивать барские и мужицкие посевы, и мысленно как бы не одобрял слова Герасима.
Герасим подносил им по чарке, приказывал выпустить загнанную скотину. – «Дай-то вам Бог, родной наш» ... кланялись в пояс. Никакого возмещения убытка от потравы посева Герасим ни разу ни с кого не требовал!
А Мартин Лукьяныч по три дня скот держал, грозил, требуя возмещения... Нечем платить – пиши долговую расписку!
(Моя мама) - Перфилова (Медведева) Нина Никитична (1927-2007, Ржакса-Домодедово).
Отец: Медведев Никит Давыдович (1887-1973). Похоронен в Ржаксе, на старом кладбище, духоборец, из молокан.
Мать: Медведева (Бокина) Мария Гавриловна (1890-1980). с.Бурнак. Похоронена в г. Петровское Луганской области.
Примечание: Детей у них семеро, все родились в Ржаксе.
Василий (1914-1972), похоронен в Москве.
Пётр (1919-2006); похоронен в Ржаксе
Клавдия (1922-1995), похоронена в Москве;
Валентина (1924-), проживала в г. Петровское Луганской области.
За ней - Мария (Муся), (1929-), проживала в Туле. Похоронена в Туле
и Александра (Шура) (1931- ), проживала в Москве.
Примечание: О прародителях её ни матери, ни мне ничего неизвестно. О брате Никиты Давыдовича Нина немного знает.
С братом Марии Гавриловны, Бокиным Александром Гавриловичем мы виделись однажды, был он у нас в гостях. Приезжал из Белебея, где жил, работал директором элеватора. Жена у него была Нонна, красавица. Прожил он долгую жизнь.
Несколько слов о моих братьях и сёстрах. Все родились в деревне Зимбулатово, Ржаксинский район – тогда он был Каменским - Тамбовская обл.
За мной – Анна (1928), назвали её по бабушке, как и меня по деду, живёт в Люберцах с 1948 года. 
Потом Нина (1931), живёт в Москве с 1953 г.
Борис (1933-1996). Родился после пожара на дворе у деда Фрола, у которого мы зимовали.
Саша (1937-1991). Похоронен в Люберцах, на новом кладбище. (Родители наши – на старом).
Римма (1939). Живёт в Люберцах, в родительской квартире.
Коля (1940, 20 дек.). Живёт в Белых Столбах. Проработал всю жизнь в экспедиции, в полевых условиях. Все они порядочные люди и на них можно положиться. То есть, я вижу в этом генетическую связь с нашей родословной».

 

1919. Тиф.

«В этом году прабабка: Перфильева (Малышева) Анна Ксенофонтова (1882) умерла в расцвете лет от тифа. Летом этого же года умерла Перфильева (Савельева) Матрёна Герасимова, (1880) родная сестра моего прадеда Перфильева Михаила Герасимова. Семьи их осиротели.»

1919-1921. Восстание на Тамбовской земле. Зимбулатово, Зароща, Каменка, Протасово.

Например, история о человеке, которого звали как «Монах», он был из Тамбовских Антоновцев.
Повсюду ловили Антоновцев. Поймали и деда моего восемнадцатилетнего Александра Михайловича Перфилова:

«…Красные в заложники парня взяли,
Закрыли в ригу, руки-ноги связали:
Не найдём Монаха, бандита вашего, – расстрел!
Михайлин из КомБеда ему помочь сумел:
«Какой он бандит? - мальчишка...»

«… у нас (Зимбулатово) свой объявился повстанец - Монах,
Так его звали в наших краях.
Монах в ту ночь ночевал у Шкварёва в сарае,
Лошадь на привязи...Красные, видимо, знали.
Донёс кто-то – врасплох его и застали.»

Монах все-таки сбежал и спрятался:

«… Залез в воду в неглубокий колодец,
Прижался к опалубке плетнёвой,
Дрожит как загнанный иноходец...
Зыркает на проходящих, на всё готовый.
Но Лысов сорвался: «Вот он!»- заорал,
Шлёпнул его Монах тут же наповал».

Последний приют земной нашёл Монах в Зимбулатово, отряд «красных» расстрелял его в ночной погоне.

«…Застрочили пулемёты перекрёстным огнём.
Не заупокойную – не реквием в память о нём,
Заздравную борцу за Свободу споём!!!».

Похоронили его там же.

«…На месте ли холмик его над могилой,
На выгоне, за нашим садом? (Зимбулатово, за садом Перфильева Герасима).
Чьё сердце отзовётся тоской и кручиной?
Кому теперь всё это надо?».

Другой эпизод из Каменки.

«В Каменке, в нашем уезде, свой атаман.
Плужников – «Батько». Красных расстреливал сам.
У Барского пруда у нас пристрелил двоих,
Без пушинки на щеках, совсем молодых.
Бабы голосили: «Пощадите их во благо!»
Цыкнул на них атаман: «Смерть гадам!»

Ошибки наших предков...

Поделюсь одной историей, связанной с фамилией, Савельевы на Тамбовщине. Это было во времена моего прапрадеда Перфильева Герасима Степанова, прадеда Перфильева Михаила Герасимова, деда Перфилова Александра Михайловича
Эта запись семейного рассказа моей четвероюродной сестры Савельевой Нины о своём прародителе - Дмитрии Ивановиче Савельеве.
«…Родился в 1874 в деревне Ивановка Уваровского р-на Тамбовской обл. Его мать Елена была крепостной, после отмены крепостного права батрачила у помещиков прачкой. Семьи не имела, а сын её Дмитрий Иванович Савельев (носил разные фамилии, в частности: Кочетов, Димитриев. Савельев, фамилия присвоена от дяди, у которого он воспитывался в детском возрасте) был прижитой, в детском возрасте он воспитывался у дяди по фамилии Савельев в деревне Ивановка и там же окончил сельскую школу. Потом находился при матери. Управляющий имением, где батрачила мать Дмитрия Елена, ставил его на разные работы в садах. Потом почтальоном, потом ключником, объездчиком и приказчиком — это вся карьера Дмитрия Ивановича Савельева в царском России. Будучи ключником в имении князя Гагарина , женился на дочери приказчика Перфильева Герасима Степанова , Перфильевой Матрёне Герасимовне.
Тесть, Дмитрия Ивановича Савельева, в 1907 переехал в д. Зимбулатово Протасовской волости и занимался своим индивидуальным с/х-вом, имел небольшой надел земли, который обрабатывал своей семьёй. Савельев Дмитрий Иванович в это время попытался также заняться своим индивидуальным с/х-вом в деревне Ивановка, но по каким-то причинам постигла его неудача и он обратно стал работать у помещика Соловых - приказчиком, а в 1916 году переехал работать к помещику Крылову.
К этому времени его семья состояла: дочь Мария 1896 г.р., сыновья: Константин 1901 г.р., Александр 1904 г.р., Иван 1907 г.р., Михаил 1910 г.р., Тимофей 1912 г.р. В 1917 родилась дочь Евдокия.
В 1918 году к разрухе и голоду обрушился сыпной тиф, вся семья кроме самого, лежала в постели. А летом этого же года умерла жена, Матрёна Герасимовна . Семья осиротела. Хотя он уездным управляющим был назначен садовником бывшего помещичьего сада, но жизнь становилась не лучше. Зарождалась антоновская банда пытавшаяся свергнуть советскую власть! (от себя: Поскольку Савельев Дмитрий Иванович встал на сторону большевиков, то здесь и далее читаем подобные воспоминания потомков уже не крестьян, а большевиков!). Стали появляться под разными предлогами эсеро-антоновские организаторы. Появлялись днём, а ночью заседали в ригах у кулаков. На Грачевском посёлке у Шарониных, где решались все злодейские вопросы против советской власти, местного актива и граждан, сочувствующих новой власти. Эта шайка заинтересовалась и Савельевым Д.И. Вызвали его в свою штаб-квартиру "Рига" ночью в темноте, чтобы не видел в лицо. Производили допросы, где решали вопрос жизни и смерти Савельева. Они пошли на уступки, как видно учли, что имеет сирот 7 человек. Ему выпало счастье, отделался одним предупреждением "держать язык за зубами", иначе вся семья будет уничтожена. В знак своей "доброты" один кулачок дал взаимообразно 1,5 пуда ржи на детей .
Так шло смутное время. Через некоторое время стала появляться банда большими группами.
Пошёл грабёж и убийство в открытую. Брали лошадей, личные вещи, людей силой сажали на лошадей и угоняли в банду, а кто сопротивлялся, того избивали, а отдельных в присутствии семьи на месте рубили головы» . (Вот и на Тамбовщине – «Тихий Дон» – гражданская война пошла).

… и что эти ошибки принесли нам и Тамбовской земле

Читая Тамбовских краеведов, кровь стынет в жилах. Они говорят, что в Тамбовской губернии до революции было 161 имение, усадеб, содержащих огромные, богатейшие, библиотеки, реликвии, связанные с мировой и русской историей, архитектурой и культурой. И одной из главных отрицательных «наследий» революций 1905 и 1917 гг.  является разгром и ограбление, сожжение и погибель этих имений и усадеб. Большая часть которых стёрта до земли, до кирпичика и утрачена навсегда. (словно предвестник деяний обезумевших нынешних украинцев). Ныне остались следы только 38 имений. Единицы восстановлены.
«Революция же принесла кровь, неисчислимые жертвы и страдания, хаос братоубийственной гражданской войны. А потом наступили годы насильственной коллективизации и раскулачивания, годы политических репрессий. https://chr.aif.ru/tambov/events/aleksandr_shlihter_sudba_tambovskogo_revolyucionera_i_uchenogo»
Сегодня уже не секрет, кто и как разделил крестьянство Тамбовщины на два непримиримых лагеря крестьян. Это были как правило жиды-комиссары, недоученные студенты и революционеры, получившие уроки ненависти к России в Западной Европе:
«- неистовый губпродкомиссар Гольдин, не считавший человеческих жизней, не меривший  людского горя и бабьих слёз;
- не многим мягче его Борисоглебский уездный продкомиссар Альперович;
- начпогуб  Вейднер;
- печатная поддержка изуверов была от завагитпропа губкома - Эйдман;
- также усердствовали секретари губкома Пинсон, Райвид, Мейер
- предгубисполкома Шлихтер;
- предгубчека Траскович;
- начальника политотдела Галузо;
- врем. исполн. должн. пом. политчасти 58-го отдельного кавэскадрона внутренней службы  Я.А.Левин».
(ужас, как это пережить смогли наши предки?)
А вот что узнали краеведы про тогдашнего председателя Тамбовского губисполкома Шлихтера с 1920 г. Что знал Шлихтер об укладе крестьянских семей и их жизни? Практически ничего! Но именно его поставили грабить и убивать крестьянский мир.
Но потом, через совсем малое время, эти революционеры Ленинцы! затирали свои кровавые следы преступлений и террора:
«Тогда же было расстреляно практически всё руководящее ядро тамбовского военного и партийно-хозяйственного актива периода подавления «антоновщины»: Антонов-Овсеенко, Тухачевский, Уборевич, Какурин, Райвид, Аплок и многие другие. Котовского «порешили» раньше всех   https://chr.aif.ru/tambov/events/aleksandr_shlihter_sudba_tambovskogo_revolyucionera_i_uchenogo».
Шлихтер и его семья избежали такой участи, за что? За то, что они осознали, что «натворили». Они встали на мирный путь и стали вдруг патриотами России.
У нас, наследников наших предков - красных большевиков и белых Антоновцев, полно причин ненавидеть друг друга. Большевиками, мои предки - деды Никита Давыдов и Александр Михайлов, прадеды Давыд Медведев, Ксенофонт Малышев и Иван Борзов, раскулачены и ограблены, имущество, дома отняты или сожжены.
Прадеда Михаила Герасимова Перфильева выдали большевикам как участника Антоновского крестьянского восстания. Вероятно, выдан вставшим на сторону большевиков, мужем Матрёны Савельевым! родной сестры прадеда.
Прадед Михаил пропал в лагере в 1923 г. Замучен большевиками как "бандит антоновской банды". Захоронен под или в Бугуруслане? Место захоронения не знаем!
Они все радели для России, за Царя батюшку воевали в войнах Российской Империи, отстаивали право России существовать и развиваться, создавали большие крепкие семьи, строили школы, мануфактуры, дороги, кузницы, храмы! пахали и сеяли, но появились «большевики Ленинцы» и все разрушили!..
И теперь, мы должны на ошибках наших предков принять и осознать это время – и не раскалывать нынешний мир и согласие в России.
Да, социальные и все наши проблемы исторически наследуются. Но не стоит наследовать способы их решения, и не повторять больше, как некую мантру - "верхи не могут, низы не хотят". Стоп, хватит! Пора не только знать своё прошлое, историю – но и не повторять ошибки наших предков, иначе снова наветы англосаксов и жидов, революция и крах.

Детство.
Довоенные воспоминания. Счетовод колхоза.
Походы в Широкое и вокруг Зимбулатовке.

«…Самые глубокие воспоминания как раз о том, как я 6-7-8-милетним и пока не сселили хуторян снова в Зарощу – до двенадцатилетнего возраста делал походы в Широкое. Эти маленькие путешествия зародили во мне неистребимые страсти к путешествиям дальним. Я мечтал стать геологом. Но началась война, и меня выбрали счетоводом колхоза, что и обусловило дальнейшую мою линию жизни...»
«Быстро освоив премудрости счетоводства, я целыми днями пропадал с удочками тут под бугром Лукашкиного огорода или с глаз долой подальше - на Барском пруду.»
«…Но Широкое всего в 2-х километрах от дома из памяти не выветрилось, что связано с порой незабываемого детства. Ах, какая красота! Чехов живописно изобразил все прелести степи, особенно её ночные звуки и шорохи, небо! И «русское поле» вышло б у него из-под пера не хуже, не менее красочным, нарядным: в отличие от ковыльной степной суховейности, поле-то в хлебах, со всеми соками кормилицы-земли!..
По обеим сторонам дороги культуры злаковых, сплошная стена подсолнечника... Рожь с васильковыми вкраплениями чего только стоит! Идёшь по мягкой полевой дороге, что ведёт на Козодаево, а по обочинам в травах какими только зигзагами сигают кузнечики, носятся вокруг тебя лиловые, жёлтые, чёрные и других цветов и расцветок бабочки... А над тобой и насколько хватает глаз под куполом неба трепыхаются крылышками и без умолку звенят жаворонки; из овсов и метёлок проса доносятся где-то рядом перепелиные переклички-позывные: «Фь-ю-ть ти-ли», а то просто «пи-пи, пи-пи». А вон в стороне от дороги какой-то бугорок-проплешина – погост, и вот они – суслики. Стоят себе на задних лапках, колышком, и знай себе посвистывают... брат Борис называл их хряпчиками и потому навсегда навесил на себя ярлык: «Хряпчик». За обедом сидим и он как в экстазе вскрикнул: «Мам, ребята на выгоне хряпчика выкапывали!»
И всё же завораживает сама дорога-туннель. Узкая полоса дороги прорезывает зелёные, оранжевые, разные по окраске в пору цветения, созревания и спелости, стеной стоящие посевы.
Справа при подходе к Широкому почти каждый год росли подсолнухи. Плотной, высокой стеной, с мощными коренюшками, с тучно-бахромистыми шляпками. Джунгли настоящие! Кукурузу тогда ещё не сеяли в наших краях.
Хорошо ещё, что змеи в посевах не водились, и можно было смело ходить босиком. Ящерицы не в счёт. Да они обитали, пожалуй, только по оврагам, на лугу...
…иду бывало и думаю о самом страшном. Нет, не о волках. Что если бык отбился от стада и, увидев меня, с рёвом, рысцой ко мне... Куда деваться? Ищешь, в уме перебираешь пути спасения. Спрятаться во ржи, запутать след? Бык-то по следу не отступится! А как бы сделать так, чтобы не примять рожь?.. Уж больно густая, запутаешься в ней. Не лучше ли ползком по междурядью?.. Назойливые страшные мысли одолевали меня всю дорогу, до самого Широкого.
Оглядываясь по сторонам, спешил я к деду . Бабку я не признавал, хотя ничего плохого она мне не делала. Но и Кашнов крайний дом не сулил мне ничего отрадного. Наоборот, его собаки ещё за полкилометра уже бежали ко мне, готовые растерзать, с злобным лаем, взъерошенные от злости... И от страха я покорно приседал: «…, делайте что хотите, если не жалко, кусайте!» Нет, носятся вокруг, оскалив пасти, не трогают, щадят. Потому, наверное, что маленький, и не отбиваюсь камнями, не то палкой. И виляя хвостом, убегают восвояси. И каждый раз так! Никак они не хотели меня признать за своего, эти одичавшие вдали от суеты мирской собачонки.
Такой эпизод. Дед с японской войны совсем оглох от канонады, как он мне говорил, лопнули ушные перепонки. Но зато у него нервы сохранились в первозданной своей крепости. И он изо всех сил тянул лямку заправской ломовой лошади. Работал до полного изнеможения, обедал и ложился спать в шалаше, в саду. И засыпал часа на два-три, как убитый...
И был такой случай. Зимой он спал на печке, на раскалённых кирпичах, не на полатях. Крестная почуяла запах палёного. Забеспокоилась, ищет очаг возгорания. Но ничего не обнаружила. Однако полезла на печку (это было где-то в полночь), и увидела не то пар, не то дымок струится от дедовой руки. Раскачала его, и когда он приподнялся на локтях, поняла в чём дело. Рука была уже оплавлена до обнажения мяса, до крови...
И вспомнил я нечто похожее, как мы деду Фролу, у которого зимовали после пожара, спящему у себя в саду, набивали паклю между пальцами ног и поджигали увеличительной лупой от солнца. Это Виха , внук, придумал такую забавную игру с дедом. Тот тоже спал, как и наш дед, мертвецки! Дед Фрол лет сто, не меньше, прожил. Помню он рассказывал ещё про барскую пору своего детства. Как круторогий баран, спускаясь с горки, ударил между рог быка, шедшего ему навстречу снизу. Кажется, это было на плотине Барского пруда...»
«… с дядей Александром Андреевичем Борзовым пас коров, овец. Я же какое-то время был его подпаском. Широкое, Широкое... как часто ты в моих глазах! Дед с дымарём над ульём, внизу хорошие кусты были смородины, в вётлах ручеёк. По нему идёшь, бывало, до пруда, на свидание с дружком Егор Егорычем. Он меня учил курить донник с примесью конского помёта. Он был тоже маленького росточка, но поплотнее. Нас при походах в КаменкуПаша Никаноров стравливал на кулачки. На потеху ему, да и всей нашей ватаге бились до крови.
Вспомнил - Сергеева Александра Осиповна (вырезка из газеты) не Тонина ли мать? Красивая женщина! Гадаю, кто ж она. С Тоней однажды, украдкой от Нинки Машковой, мы провели ночь у них, сидели на лавке у открытого окна. Домой шёл через вётлы, наискосок от Терентьевых…»

Помню, прорвало плотину Зарощинского пруда,
Вода ушла, караси из тины стали всплывать...
По колено в грязи, в тине, копошится столько люда!
Эльдорадо, живое золото... все как в лихорадке...
Из школы мы шли. Из сумок учебники, тетрадки
- Вон! И туда же, в хлипкую трясину... рыбу ловить.
Память, благодаря тебе не порвана с прошлым нить!
С Зарощинским прудом ещё одно воспоминанье:
Лихорадка затрясла меня на третьем экзамене,
За 4-й класс. Лето 37-го. Глотал таблетки хины,
Но малярия трясла через день, болезнь не проходила.
Ребятишки в этом самом пруду купаются,
А я сижу на бугорке и наблюдаю, сердце надрывается.
Завидно! Запрещено, но как бы тоже в эту негу.
Пан или пропал! Снял рубашку, штаны и в воду с разбегу!
И что ж? Как рукой сняло малярию!
Чудесное исцеление... Известно ли это медицине?
Не благодарить ли мне Пресвятую Деву Марию?
Не сделай этого, сидеть бы мне на вакцине.
Выселки Широкое. Пять дворов, и там дед мой.
За два километра бегал туда и летом, и зимой.
Вот где отдушина для детской души! Рай!
Случай зимой. Пруд. Дядя Саня рубит полыньи.
И караси тут как тут – успевай выгребай!
Из затхлого мелководья косяком шли на поверхность они
С Крестной тогда полных два ведра
Собрали карасей с крошками льда.
Или: с этим дядей (он общинную скотину пас
Той деревни, откуда на отруба вышел наш дед),
Двух зайчишек-малышек изловили мы враз -
Ура! Царапины не в счёт. Побольше б таких дитячьих бед.
Все же украл я у дяди наган двухствольный.
Его рук самодельный. Рукоятка полированного дуба,
Боёк на резинке. Капсюль. Поглядеть любо!
Прибежал он злой к нам. Матери: «Где твой? »
Мать в окно его раньше заметила, дала мне знать...
В ветла - фьють. Обменял этот наган на тетрадь,
Карандаш и линзу... Потом он его отыскал!
Тут и война подоспела. Такой вот финал.
Тогда на пугачи-самопалы пошла мода,
Но такого ни у кого у нас не было сроду.
С пятого класса учился в райцентре, в Каменке.
Был тогда в восьмом. Пошёл в субботу с Пашей домой -
Пурга, метель. В поле за МТС вышли – не видно ни зги!
Снег по колено. Сразу же сбились с пути.
Стемнело. Он говорит мне, присев, смотри:
«Волки!» Искорки глаз сверкали сквозь мглу.
«Что будем делать? Вернуться?» - Я ни гу-гу.
Ветер встречный, от волков. Нас не почуяли.
И на север к дому, утопая в снегу, дунули.
Растерялись ночью. Только к утру домой пришёл!
Всю ночь в кромешном аду шёл и шёл.
Отдыхал, подставляя встречному ветру спину.
Вихрями завывала вьюга, вокруг белёсая мгла,
Липкие хлопья застилали глаза... Врёшь, не сгину!
Ориентир на Осиновку, там пологий спуск с оврага.
Долго плёлся вдоль его, но прошёл «дярёвню», бедолага.
Отклонился на восток, к Андреевке. Паша на запад брёл,
На Протасово. Ему ничто: парень здоровый, орёл!
Снегу выше колен. Изнемог, нету сил больше идти...
Еле переступаю, проваливаясь в глубокий снег,
Не сорваться б с лавиною снега в овраг. Лечь и ползти?
Господи, что за наказанье, за какой такой грех?

«Но юность вольная сильна,
И смерть казалась не страшна!»
Хорош, гусь! Это сейчас я так говорю,
Господа нашего милостивого о спасенье молю.
В тот страшный поход не пришло мне на ум,
Что есть сила святая, что есть Бог...
Вероятно, Он и без молитв моих мне помог.
Не доходя Андреевки, вышел на Ржаксинский тракт.
Развиднелось, ветер утих, вот и дорога – факт!
Занесло местами. Вперёд без страха и сомненья!
До нашей деревни, до моего крайнего дома версты три.
Мать встречала, как ни странно, без удивленья.
«Вот я снова у дома родного! »

Случай, пожалуй, сравним с событием более важным,
Когда в 44-м с немцами встретился в лесу.
И с волками разминулся, и с ними - так же...
С интервалом в четыре года! Но память несу
Вот уже шестьдесят четыре! С ума сойти!
«Жизнь прожить – не поле перейти» ...
«Воспоминанья тех минут пускай во мне, со мной умрут».
О немцах в другом повествованье,
Мне было тогда восемнадцать.
Детство прошло, восьмой месяц как в армии.
В этом рассказе о том, что было до семнадцати!

 

О самом главном событии детства – о пожаре.
32-й год. Лето. Ночь.

Подожгла ведьма со двора, мы, дети, спали,
Успели вынести нас, пока стены дома не запылали.
Мне шесть было. Анне – 4, Нине – чуть больше года.
Проснулся и смотрю, где я? В окне – зарево, масса народа
Наши вещи на полу... Что такое, где я?
Бабка Никитична в тревоге: «придёт щас мама твоя...»
Это соседка - не рядом, а за Аниской (проклятье ей! ),
За той, что от зависти чёрной нас подожгла.
Дом был что надо, в нём какое-то время она жила:
В 31-м мы переехали насовсем в Сасово к родне своей.
Но мать загрустила, тоска по родителям, родной край...
Не прижились у дяди отца – оглобли заворачивай!
Аниска восвояси. Оборотень она – попробуй тронь!
Мужики хотели, по словам Яклича, бросить её в огонь.
Какие сгорели книги, наследованные из рода в род!
Прочили мне их... Напрасно мечтали, гадали...
Кузня не сгорела, но в колхоз в тот же год,
«Добровольно» (в виде пая) ни за понюшку табаку отдали.
Живём у деда Фрола на квартире. Так.
Заработал отец в Козодаеве немного муки. Дак!
Пришёл продотряд в деревню, муку отобрали. Как?
Надо было спрятать. Пять бездомных голодных. Вяк...
Мать на сносях. Скоро рожать.
Скажите на милость, как дальше жить? - Умирать!
Что это так враз? Господне наказание?
Дедушку даже в революцию 5-го года пальцем не тронули!
Было бы что-то лишнее? Куда ни шло, голод в стране.
Но у погорельцев отнять последнее,
Не придёт в голову и сатане.
Тяжело отец вспоминал это: «Хотел за топор взяться!»
Беременная мать в причет кричала. Держась за юбку её, я
Дрожал. С последним куском хлеба пришлось расстаться.
В светлом детстве были и такие тёмные пятна бытия.
«Перегибы» ... От них вся дерзость и мерзость холопов!
Налоговый инспектор, по прозвищу Трегубый, у деда
Изрубил топором просорушку. Большевистского «полпреда»
Самого изрубить мало!
Эх, сколько их на государевой службе питекантропов.
«Перегибы» ... На местах от этих перегибов, от дураков,
От пещерных, ретивых на поводу у власти людишек,
Сколько бед, горя, страданий; кто ответит за «кулаков»?!
За беспредел, какого не было со времён Марины Мнишек?!
(Мы в кулаках не были, но и нам досталось от Советов).

Пасхальные куличи

«…я однажды ходил в то же самое Протасово, где крестился, святить пасхальный кулич.  Мы тогда ребятишки, 10-12-летние гурьбой отправились за 3 км в церковь по уполномочию своих родителей с этими куличами, куличи были крест-накрест перевязаны длинными холстинными «утирками», с узлом вверху. Пошли на ночь глядя, потому как начало освящения начинается рано утром.
У одного пацана в Протасове были знакомые, и мы по его предложению куличи решили оставить до утра у этой тётки, а сами пошли шляться за церковную ограду.  Там был хороший парк, кладбищенские кресты, холмы безымянных могил.  И самым интересным было прыгать с паперти – кто дальше! И ещё интереснее - были кулачные бои с местными ребятишками. Среди нас были довольно основательные подростки, опытные бойцы.
Чуть забрезжило, и зазвучал колокол – к заутрене. Мы побежали за куличами. Окно было открыто, кто-то подпрыгнул на подоконник, но на лавке той...  пусто. Вошли в избу. И видим только один кулич стоит под самыми образами, в углу. Кулич этот был мой. Загоревали ребята, и мне как-то не в радость, глядя на своих неудачников. В церковь всё же пошли все, как были. Я стал в ряд за идущими святить куличи.
И поздно заметил, что передо мной старушка положила на жертвенный стол кусочек от своего кулича. Ростом-то был чуть выше этого стола и не видел, что впереди происходит. Где тут сообразить, как это на ходу сделать, и получилось так, что я прошёл без приношения пасхальной жертвы. И тот, который кропил, не сказал мне ни слова, и я прошагал на выход.
Никто меня не упрекнул за это. Кулич-то освятил, но жертву мою Господь не принял... И в этом смысле я почувствовал себя духовно обделённым, как и мои спутники (по злому року!) - милые деревенские ребятишки.
Да и что мы тогда понимали под духовным? И что такое дух как первичная субстанция, вместе с душой и телом составляющие единство человека? К тому же, оказывается, дух главнее души и тела!  Обратной дорогой наперебой обсуждали пропажу куличей, и я замечал недобрые взгляды на мой уцелевший кулич. Окно было открыто, и кто-то из взрослых видел, где мы оставили куличи. Стоило впотьмах протянуть руку и – вот они, сдобненькие, с творогом и яйцами. В темноте не стоило труда их достать через окно...»

…

Что тряпьё? Копи его для моли!
Что тщеславье? Грош ему цена!
И не думай, что тебе без боли,
Без тревог и горя жизнь дана.
Что всю жизнь пройдёшь ты по дороге,
Принимая щедрые дары...
Будем же к себе предельно строги,
А к другим – терпимы и добры.
Чтоб другие страсти не воскресли,
Те, которым и цена-то – грош...
Ну а если всё-таки, А если
Ты другую стёжку изберёшь...

Походы в Каменку. Буранная ночь. Февраль 1940-го.

Из школьных лет в Каменке.
«…Я часто почему-то думаю об Осиновке, мне она нравилась, мы ходили в Каменку через неё. И овраги там вдоль и поперёк. Внизу ручей с янтарно-чистой водичкой. Под Каменкой по склонам глубокого оврага клубничка, песчаный карьер... Почему-то с грустью я вспоминаю об этом, и с трудом представляю, что на месте Осиновки пустырь. И само название мне нравилось. Кажется, лучше бы я не знал об этом – стёрлась с лица земли эта деревенька. И не в результате стихийного бедствия, а по какой-то непонятной причине по воле людей…»

«…Когда мы пришли в Каменку в пятый класс,
Каменские забияки хвост поджали,
Теперь уж они стали бояться нас.

И в этом заслуга Антохина Паши и Самошкина Мишки.
Оба недюжинной силы.  Два ухаря-главаря.
Их не столько интересовали учебники, книжки.
Вольница вдали от родителей, честно говоря.

Мне ещё не было четырнадцати тогда.
Седьмой класс – предпоследний перед войной.
В субботу, со второй смены, как всегда,
Мы из Каменки за восемь вёрст шли домой…»

…Лишь бы на краю оврага (опасно! ) не оступиться -
Где с снежной лавиной в прорву можно свалиться.
Страшно вспомнить сейчас!  Кромешная тьма, мутно-белёсая,
Видимость не больше шага, Матушка наша Небесная!

В плену разбушевавшейся стихии – хлёсткий ветер,
Как «Маленький принц», один на белом свете!
Выйти б на Осиновку, к Кичатову Пете...»

«…Блуждая, прошёл я Осиновку стороной,
Мимо её оврага, где спуск не очень крутой.
К рассвету вышел на Андреевку – село незнакомое,
Осмотрелся вокруг – оврага не видно, поле ровное…!»

«…Горд и отважен, вышел на Ржаксинскую дорогу,
Солнце вставало... Всё обошлось, слава Богу!

«…Дорога, она больше накатана, чем малоезжая из Каменки.
Что я вижу? У нашей крайней избы силуэт маменьки !
Она! Вышла во двор, заметила ли меня?
В ведре, как всегда, пойло корове несла,

Рано вставала, семеро ребят мал-мала.
Была ли у неё спокойная ночь хоть одна?
Дети, скотина на дворе, куры, сад, огород,
И вместе с тем в колхозе работать должна.
На Руси так: рабское холопство из рода в род.

Да, заметила, уже к Барскому пруду подходил я,
дивилась, куда же это из Каменки занесло меня.
К утру стало тихо, и солнце яркое за спиной,
В теле усталость, в душе благостный покой.»

 

Толька скворец. Виха . Нинка и мёд

«И вспомнил я, как с Толькой, по прозвищу «Скворец», мы с того бугра, с Зарощи, поймали курицу и таким же образом её сварили, как тот спутник великого писателя (я бы сказал, непревзойдённого!). Толька всё это, к моему удивлению, проделал, как большой знаток кулинарии: выкопал небольшую ямку, развёл над ней костерок, курица сопрела в исподнем жару, и мы ели её, кажется, без соли. Это было весной 42-го, у нас в саду.
Толька играл на гармошке, и как-то раз пошли мы с ним к моей невесте: «Мёду, мёду, полную колоду...» - с этого он начал своё музыкальное вступление...  И когда мы поняли, что мёда не видать нам, как своих ушей, стали уходить, невеста моя, Нинка Машкова, была раздосадована.   Вышла за нами и дёрнула меня за рукав: зачем, мол, привёл этого наглого Скворца? Мама недовольна. Дело в том, что я Тольке как-то поведал, что у Нинки Машковой водятся пчёлы.  Правда, теперь отец на фронте, и у них остался всего один улей. Но какой-то запас с прошлого, 41-го, у них, видимо, остался... И Толька мой, с присущей ему живостью ухватился за возникшую перед ним «сладкую» мыслишку – полакомиться медком у моей невесты.   Признаюсь теперь, мне тогда было не по себе, очень стыдно придти вот так к Машковым, с таким вот откровенным нахальством, и под благовидно-шутливым предлогом требовать угощения. Ибо я знал, что Толька отрепетировал весёленький мотивчик на гармошке на слова с вполне прозрачным намёком: «Дайте мёду, полную колоду!» ... Сидел он на сундуке и наяривал вовсю этот монотонный, но сладостный ему напев: «Дайте мёду, полную колоду...». 
Я с Нинкой стоял у печки ни жив ни мёртв. И делал вид, что я тут ни при чём. А она настолько была шустра на танцульки и ждала, что он переменит пластинку и заиграет «Матаню» либо «Барыню». Но он продолжал своё и с хитроватой весёлостью поглядывал на тётю Душу: от кого, как не от хозяйки, ждать угощения? Но она была настолько обескуражена, и сразу не могла взять в толк, что этот Скворец вытворяет! Думала, наверно, что это какая-то шалость на какую способен этот появившийся в деревне городской смугленький мальчишка. Развязный такой, не как смирненькие деревенские охломоны. А проще говоря, олухи царя небесного.   Толь, ты что, забыл, как играют «Цыганочку»? - тётя Душа, впилась в него своими кошачьими глазищами.  Но Толя, и в самом деле   похожий на скворца, продолжал наигрывать понравившуюся ему мелодию: «Дайте мёду!..» Дальше вроде… «В дорогу выпьем мы грогу стакан...»  
А у меня на уме был случай, происшедший этим же, 42-го года, летом, в который Толька-Скворец не был посвящён. Когда Виха дед Фролов, так же эвакуированный из Москвы Натолька Васяткин и я, решили наведаться за мёдом на ту же самую Кочергу, где жила моя невеста Нинка Машкова. Мартын, сосед её, на фронте, и нам сам Бог велел очистить рамки хотя бы одного улья его, хитрована и скупердяя.  И что ж. Пошли ночью в обход деревенских огородов, по полю, на ту самую Кочергу. Луна светила в ту ночь вовсю. Поэтому мы кругаля дали, чтоб и тени нашей не заметил никто в деревне. Да и кто мог заметить - была полночь. Обошли мы крайнюю избу Кочерги, спустились в овраг и низом шли до заветной цели: вот он и огород Мартына. - Ей, где ты там, Мартын? Может быть, в окопе дрыхнешь? Или в «наркомзем» ушёл? Оговорюсь: в наркомзем – это, значит, - тю-тю! – поминай, как звали...   Уговор был такой: я остаюсь наверху, на «цугундере». Дело в том, что меня знает от моей Дамки злой зверюга кобель, по кличке Полкан.  И я выполз к самой ограде, наверх. Впереди порядок изб, справа злой кобель. Но он меня в тот раз не обнаружил. Ловко, значит, очутился наверху, в облюбованном наблюдательном пункте! Лежу в траве, не шевелюсь... А кобель этот, между прочим, сколько раз на меня набрасывался... Я тогда с Нинкой почти не расставался ни на день и ходил через колхозный двор к ней, на Кочергу. И вот средь общего молчанья... послышалось встревоженного роя жужжанье. И понял, что ребята кромсают улей. Потом вроде бы утихло всё, и я подался вниз к ручью, где по звукам плескающей воды определил в зарослях вётел моих соучастников. Да, они не только плескались, они барахтались в ручье, спасаясь от взъярившихся пчёл. Безо всякого промедления мы пошли по ручью, по тому же обходному маршруту, по оврагу, потом свернули на поле и полукругом вышли на наш конец деревни. Зашли в Вихин сарай, расселись на соломе. Дверь сарая у нас открыта: луна с чистого неба лазоревым светом освещала нас.
Пожалуй, в жизни мне трудно вспомнить ещё такую тихую пушкинскую цыганскую ночь... «Всё тихо. Ночь. Луной украшен лазурный юга небосклон...»  Что я тогда знал о Пушкине, о его цыганской поэме «Цыгане шумною толпой по Бессарабии кочуют» ?..  Которую читал не раз!..
Мёду мы выломали из улья - с гулькин нос. Мы его в сарае тут же съели. Зато за этот разорённый улей пришлось, одному Вихе, правда, претерпеть немало унижений и изворотливости в «непогрешимости» содеянного. Буквально на следующий день в Зарощу заявился участковый, и потерпевшая ему заявила о случившемся. Милиционеру выпал счастливый случай раскрыть это преступление и отличиться... Шла война, и для него это было важно. Шерлокхолмский зуд какого в то время милиционера не заставлял усердствовать по службе. Да и вообще тогда в моде было: «Моя милиция меня бережёт».   Он пришёл ко мне в правление колхоза. Я уже был на своём рабочем месте. В этот день мне и председателю ревизионной комиссии, моему довоенному однокласснику Натольке Климашкову предстояло ехать в райцентр, в Каменку, на районное совещание. Конюху была заказана лошадь, запряжённая в простую телегу. Другого подходящего ничего в колхозе не было. В зиму были у нас достойные для таких выездов санки.   Милиционер приказал собрать в правление всех ребят-подростков. Набралось тогда человек 10-12, в том числе и мы трое. На меня никаких подозрений не было. Других же он осматривал внешне очень тщательно. И у Вихи он увидел пчелиные укусы с заметными точечками от жал...   Стал чинить допрос. Улика вот она, налицо! Но Виха невозмутимо отрицал все его доводы о причастности к грабежу. Милиционер так и квалифицировал разорение улья. Это от ушиба, мол, а не от пчёл! Я сидел, как ни в чём не бывало, за своим столом, и ничуть не сомневался, что Виха не поддастся и ни по-хорошему и ни даже под пыткой не сознается и не выдаст никого.   Допытывался о сообщниках. Виха и тут был твёрд на своём – если не я, то какие могут быть у меня сообщники?! Логично!  Подошла наша телега, дядь Пётр подал к подъезду. Милиционер нас, меня и Натольку Климова, задерживать не стал, и мы поехали на совещание. Не так далеко мы отъехали от Зарощи, как нас догоняет... Виха, с приятной своей ухмылочкой. Паренёк он был высокий и поджарый. Показывает нам направление на врачебное обследование. Ему тоже в Каменку, в райбольницу, значит. Да, молодец москвич - нашего деревенского посола! Как же он всю дорогу обивал свою ужаленную ладонь об грядку телеги! Прошло шестьдесят с лишним лет с того дня, и я в точности припоминаю этот день. Бьёт, бьёт рукой об грядку, посмотрит, и снова удар за ударом обрушивает на ни в чём неповинную телегу...   И сострадание к этому человеку призывного возраста (по-военному, конечно, времени) и восхищение осмысленными его действиями не оставляло нас с Толькой равнодушными. К слову сказать, они были оба с 1924 года, и немного погодя им предстоял призыв в армию.   И что запомнилось, как Виха при подходе к корпусу больницы ещё раз ударил ладонью об угол кирпичного здания. Ладонь была размозжена так что ни от каких там пчелиных жал не осталось и следа – всё было в крови... до самых костей! Дальше мне не удалось узнать, как закончилось эта удивительно ловко проделанная Вихой авантюра.  Узнал, что справку ему дали от ушиба... а уж как потом он с этой справкой?..   Ушёл он от правосудия, да и не он один... Какой-нибудь наш деревенский охломон влип бы запросто при явной улике и.… как знать, как сложилась бы наша жизнь после скамьи подсудимых?! Тогда с этим делом шутки плохи были. 
Но я отвлёкся от моей краткой дружбы с Скворцом. В тот вечер, как и следовало ожидать, нам ничего не подфартило. Да мы и не очень на это рассчитывали. Мы прикоснулись к медовой довоенной теме, но сладость её омрачалась горечью больших потерь и страхом приближения к нам фронта.   Толька был парень что надо! - артист. И он был бы артистом, да ещё каким! Но судьба-злодейка погубила парня. Я уже после войны узнал о его нелепой гибели. В 47-м. Да и Нинка Машкова в том же году умерла… Случилось же так, что Тольку, Нинку, которые всего-то четыре года тому назад были в том возрасте, когда всё впереди, и.… Я в этой троице остался одиноким. - «Не долго тешил нас (судьбы!) обман...» Не как после Божьего проклятья перед Демоном синело безжизненное пространство, - нет! - перед нами было тогда безоблачное светлое озарение!
Наши победы под Сталинградом и в Курско-Орловско-Белгородском танковом сражении в июле 43-го приближали конец войны!  Толька к концу войны уехал в Москву. Куда-то ехал на крыше электрички, и он при въезде под мост между Электрозаводской-Сортировочной разбился... Нинка умерла в двадцатилетнем возрасте при неизвестных мне обстоятельствах. Я в то время находился ещё на военной службе. Было письмо от сестры Анны.
21 февраля 2005-го. И вот я, один из вас, существую на белом свете после Вас пятьдесят восемь лет... Зато в моей памяти живёте и Вы, и души Ваши знают об этом. Души, ушедшие на небо, по Э. Сведенборгу, не знают, что такое смерть; они считают, что смерть – это, как бы говоря, некое обычное наказание: ОСУЖДЕНИЕ. 
Хорошо, если это действительно так. Жизнь и смерть – антиподы-родственницы, как полагает писатель Константин Воробьёв. Господи, не оставь Нину и Толю в благоволении Своём! Царство им Небесное!!!  За Виху тоже молюсь! Фатально трудно сложилась короткая его жизнь. Попал в плен, бежал (вот она сноровка, закалка, что ли?), но уже сгинул в «нашем» лагере. Такая участь бывших военнопленных была со многими такими, как Виха – Михайлин Виктор Прохорович!!!»

 

Юлька. Зимбулатовка

«… На дне памяти - детство, откуда родом мы все.
И роковые тридцатые, и военные сороковые, -
Всё было в радость в нашей весне...
Да!  Канули в Лету дни золотые!

Из дней тех самая яркая картинка такая:
Пруд. На прибрежной травке девчонка нагая,
Блестят на её младой груди-ложбинке
Янтарные на пупырышках - сосцах росинки...

Тело ее от пяток до ягодиц в тине,
Мокрые косички...  Всё трогает в этой картине!
Девственное тело – экстралада!
Живописать бы эту купальщицу у пруда...

Опускал от смущенья взор, в душе разлад...
Плод не созрел, да и сам я зелен покуда.
На бугорке, полулёжа, поджала в коленях ноги,
Светотени и блики на спине от жарких лучей...

Идёт война, но мир чудесен, и нет тревоги.
Она в раздумье: каким предстанет вечер ей?
Когда-то надо досадить сопернице своей!

У той плутовки на особый манер любовная школа:
То разлюбит, то напоказ «полюбит» снова!
Она у меня на первом плане, - постоянство, основа!

Но о Юльке. В памяти личико её часто возникает,
Пелена спадает с глаз – виденье исчезает...
И, как призрак - она...  в ночи. В поле обмёт.
«И по росе заметный след к нему ведёт...».

Не от цыганского табора, как у Пушкина,
А от нашей крайней в Зимбулотовке избушки...
«В пустынном поле.», совсем недалече,
Украдкой пошли в урочище тайной встречи!
В соломенный на току ржаной обмёт,
В туманную теплынь, на всю ночь напролёт!

Дотошная «Любовная школа» об этом не знала.
Всё допытывалась...  Но Юлька-то упряма:
Скромна, застенчива, - живой ей укор!
И был меж ними все же спор.

Спор не ахти какой, но по-деревенски важный.
Война войной...  а в ночь к волкам пойдёт не каждый.
Нам это было невдомёк – какие волки?

В конуре под обмётом? Хихикали девки, всякие толки...
Недалеко от того самого нашего пруда,
Днём нырял под неё я – в поисках изумруда?

И Нюша, сестра, неразлучная подруга,
Юльке под стать!  Сегодня одна, без друга...
В беспечности своей завлекательной
Слыла девчонкой не очень взыскательной!

Она, не странно ли? к Юльке мой интерес
Подзуживала, но стыдилась. И я страдал, балбес.
Но у Юльки ничего такого (!) на уме...

Вдвоём на гумне?  Она скромна и доверчива вполне.
И в любви-то мы были ещё котятами слепыми,
Обходились без слов или шептались ни весть какими.
Так, до поры цветенья бутон безлик,
Но краски в нем живут – и в какой-то миг
Радугой небесной распустится цветок зарёю,
И к созерцанию манит земной своей красою.

С необъяснимой покорностью судьбе,
С той, настырной, мы разлучались лишь иногда,
Но об Юльке я думал и скучал всегда!
К «той” какая-то неведомая сила вела меня...
И не расходились почти всегда до самых петухов...

Каких только песен её не наслушался я,
Каких не писал в альбом её эрзац-стихов!
Поцелуями страстными ласкалась она,
Словно возбуждал её (Господи, прости) сам сатана.

Я же этого не любил – претило что ль это?
Она же целовала без передыха с вечера до рассвета.
Влюбчивость какая-то шальная в ней жила,

Будто чувствовала, что уйдёт из жизни рано...
Узнав о её смерти, как громом средь ясного дня,
Был поражён, ровно и самого меня не стало.

Спасла армейская семья, дружная, славная...
В 47-м это было. Такая вот история давняя.
Из розового детства помню больше всего
Таинственный мрак, как в джунглях, за садом...
И в самом низу было страшно, а так ничего:
Одни птицы да лягушки и никаких там гадов.
В окно же на улицу с фасада нашей избушки

Любил наблюдать...  Солнце держал на мушке,
Когда по небу красный диск проходил над Зарощей
С Малиновки и прятался где-то в Вершине...

За садом тихоструйный ручей в ветловой роще,
Петляет родниковым журчаньем в овраге, в низине.
Сплошь одни с нежно зелёной корою вётлы...

Ни краснотала, ни ивы плакучей...  на корзины, мётлы.
Никакого деревца другого...  ни ольхи, ни хвои?
Сплошь одни вётлы сплетали густо кроны свои!

С угла от избы, мне так казалось, до самого неба берёзы
Путнику во-о-н уж откуда виднелись они!
В Ржаксу на элеватор, на базар пылились обозы,

Мужики, лошади с телегами отдыхали в тени...
У дороги, в саду чудо-кузня стояла,
Воображенье моё кузница эта пленяла!

Ковать лошадей отец был мастер сызмальства,
Колесо ошинковать, шкворень ли, болт – пожалуйста!
Часто бегал туда, за штанишки трепал меня Тузик...

Не отпускал со двора в отцовскую кузню.
Тузик по злости собачьей не уступал маме Дамке.

На той, лобастой, ездил верхом, запрягал ее в санки...
В саду по опушке вязы, из акаций изгородь сплошная...
Картина сада и сейчас в глазах, как живая!

Такого сада в жизни не видел нигде,
Путешествуя позже по огромной нашей стране!

Дедушка Герасим, прадед мой, был всему голова,
Царствие ему Небесное, честь и хвала!
Память – святыня, памятью я дорожу!
Будто на тайное свиданье с прошлым хожу!
Память воскрешает прошедшее вновь:
Детство, юные годы...  волнуется кровь!

Немецкий язык. Правление колхоза. Каменка. Немец

«… Немецкий изучал я в школе четыре года (5-8 классы). Язык давался мне легко, и по всем предметам учился на «отлично» Вдобавок года полтора я общался с немцем (Вася Новак), который жил в нашей деревне (42-43 г.г.) рядом с правлением колхоза, где я работал, он строил дом председателю нашему Данилову Николаю Николаевичу.
До этого был пожар — 5 изб сгорело, в том числе изба у Даниловых. Откуда он взял этого немца в самый разгар войны? Ездил на базар в Ржаксу и оттуда приехал с этим немцем. Я то и дело выходил из правления и с ним вёл нехитрые разговоры на его родном языке. Один стишок даже выучил: «О, таннен баум, ви грюнд зинд дайне блеттер (перевод: о, ёлочка, как зелены твои ветви!) …», но главное в том, что словарный запас обогатился и отшлифовывалось произношение.
Колхоз наш был небольшой - дворов 35, земли гектаров 300 с небольшим, дел для меня было не очень много, и я часто прямо из окна правленческой горницы выпрыгивал и незаметно от всех уходил на пруд - очень любил рыбалку! Чаще всего я находился на соседской усадьбе, где был Вася Новак - так он назвал себя (документы у него были поддельные «ксивы»). Но о нём, ух, как много надо рассказывать!: Как он нас с Симкой Даниловым подстригал по немецкому фасону; как он стал в колхозе кузнецом, в знойный полдень, когда на колхозном дворе нет никого, разбивал шестерёнки у жатки; как с ним ездили в Каменку (на бестарке я вёз на приёмный пункт тёплые вещи, собранные мною для фронта); как он навестил немецкого резидента там, рассказ о пребывании в концлагере в Архангельске, куда он попал после пленения его в сбитом самолёте над Польшей в 39-м, и т.д. Я был секретарём комсомольской ячейки, и он меня называл «пахтэйный» ...
О том, что он немец, и о всём прочем я никуда не сообщал. Никакой неприязни, а тем более враждебного чувства я не испытывал к нему. Не могу не сказать ещё об одном эпизоде, как он учил ребятишек кричать на Слика Якова Львовича, эвакуированного из Смоленщины, когда тот проходил мимо Даниловой стройки: «Хальт Юда, верфлюхтэр доннэр веттэр, швайн райн!» - стой, еврей, гром и молния (такое вот на русский взгляд чепуховое ругательство), паршивая свинья! Я, если был при этом, конечно, не кричал в этом сумбурном хоре и от стыда отворачивался. У меня с семьёй Слика были дружеские отношения, и об этом тоже надо рассказывать и рассказывать. Он, уже глубокий старик, усы и борода до груди, пострадавший от немцев, и тут, в русской глубинке не чувствует себя защищённым от оскорбления и унижения.
Милостивый Бог мой Яхве, почему так происходит со мной и твоим избранным народом? Думаю, что это было у него на уме, и как тяжко было у него на сердце. Глумление не только над этносом, но и просто над стариком, над человеческой сущностью... А каково мне, мальчишке, только что подступающему к началу, к азам сознательной жизни, как быть в отношениях с враждебными друг другу Василием Новаком и Яковом Сликом? С которыми сложились у меня отношения искреннего уважения к ним и преклонения пред ними? А Вася Новак мне обещал взять с собой в Берлин. Таких умных, как ты и Симка, говорил он, будем учить не без пользы для Великой Германии. Слика я устроил ночным сторожем, и иногда просиживал с ним всю ночь до утра. Он был простым тружеником, без образования, но обладал недюжинным умом. И был беден, другие бывшие у нас евреи из эвакуации давно уехали в Среднюю Азию. Для меня тогда нерусский казался человеком с другой планеты, и как же мне было интересно смотреть на этого человека и слушать его. И вот война дала мне такую возможность сначала в лице Слика в 41-м, а потом и Новака в 42-м. Рамки моей заброшенной в глуши деревни раздвинулись до вселенских далей! ... «и всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет».
В общем, немецкие крепкие фразы от Новака, истинно народные, мне пригодились как нельзя лучше во встрече с двумя немцами и румыном в лесу в окрестностях Оптиной пустыни...»

Зимбулатово. Перед войной

«… А ровно за неделю до войны
Отец не миновал снова беды.
Из-за куска хлеба для семьи
Он клал все силы свои,
Сапоги хромовые, косоворотка – весь наряд,
С гармонистом Васяткой у них лад!
Один лихо отбрасывает подошвы вприсядку,
Другой рвёт вовсю свою двухрядку!
Васятка оказался в войну дезертиром...
Васятка, Васятка, иди к военкому –
Покажись, исповедуйся чувству святому...
И вот однажды прохожего по деревне отца
Окликнул дядя Прошка Михайлин с крыльца:
Эй, кузнец, такой ли уж ты бравый боец?
«Стукнемся», что ль, наконец!»
Отец Прохору в ответ:
«Дядь Прошь, к чему? Я щас одет,
Иду своей дорогой в гости...
Да и нет во мне бойцовской злости».
На обратном пути Прохор Сафронч снова:
- Ну что, слабо? Боишься испачкать обнову?
Отец начеку – посмотрим, кто кого:
«Давай!» – навязчивый вызов разозлил его.
Условия поединка складывались веками.
Дрались не по-боксёрски, а кто как мог:
С размаху лупили друг друга кулаками.
И вот в один Прошкин наскок
Отец ударил его прямо в висок!
Да так, что супротивнику бровь рассёк.
Покачнулся опричник Ивана Грозного,
То бишь Сафронч, но ничего серьёзного...
Отец с благородством победителя
Прекратил бой – но два новых воителя,
Сыновья Сафронча, бросились на отца!
Трое на одного – не по-честному.
Не по неписаному правилу, всем известному.
Свалку помню, но не всё до конца.
В общем, отец со сломанной ногой,
Мать прибежала...и я с кирпичом, мордобой...
За неделю до войны вот такая история!
Конюх, его сын Анатолий и я
В больницу отвезли пострадавшего.
Дорогой держался он молодцом.
Была ночь. На телеге меня, уставшего,
Укачало на обратном пути.
Глаза налились тяжёлым свинцом,
И сон обуял в освещённой луной степи!
Этот сон перед войной был святой!»

 

Про военных лётчиков родом с Тамбовщины

«… я мало знал, да почти ничего не знал, как они вели воздушные бои, в пустотах неба, и все это соотносил со своими родными – Егором Андреевичем Борзовым, (1915, брат моей матери) и Виктором Ивановичем Малышевым, (10.07.1922-8.12.1944). Первый был механиком-мотористом, второй – лётчиком. Виктор родился уже в Сасово, и он окончил в своём городке лётное училище. Я его чуть-чуть помню, когда мы в 31-м году приехали к его отцу (дядя отца моего по матери - Малышев Иван Ксенофонтов, 1887 – 1974, из прасолов) на постоянное место жительства.  Но как-то там не прижились: мать не захотела, и в 32-м мы вернулись в свою деревню, Зимбулатово. С тех пор его я не видел. Погиб Виктор в 44-м над Будапештом. Захоронен на территории церкви в с. Салаши. Отважный был парень, судя по отцу! Сбил пятнадцать вражеских самолётов! В полку было объявлено о представлении его к званию Героя Советского Союза! Но не говори гоп...
Дядя Егор отслужил перед войной срочную в лётной части, в ангаре обслуживал самолёты – был необыкновенно талантлив, и особенно по средствам связи. После армии он в своей захолустной деревеньке (д. Зароща, рядом с нашей) собрал радиоприёмник! Как это ему удалось ещё на той стадии радиотехники? Погиб он сразу же после начала войны, под Ельней – кем он там был, в этом «котле», – нам не известно... Там всё перемешалось (как в бородинском сражении:.. кони, люди), управление войсками было дезорганизовано, и полегло в так называемом  «Ельнинском выступе» в июле-августе 41-го наших видимо-невидимо... Читал я у деда его похоронку:… Ваш сын... смертью храбрых... Там было просто-напросто «избиение младенцев» Иродом-Адольфом окружённых наших неукомплектованных ещё, без боевого снаряжения войск.
Дело в том, этих своих сородичей-авиаторов я определил по своему разумению (и хорошо было бы по Божьему велению!) в Святое Небесное Воинство Архистратига Божьего Михаила ещё до чтения этого романа, где главные действующие лица – лётчики. И откуда ни возьмись мыслишка: ты что же, Михаил, тёзка святого Михаила Архангела! забыл о своём родиче, о другом дяде отца - Малышеве Александре Ксенофонтове, (1885). Он ещё в германскую войну, в 1914-м летал пусть и на утлых аэропланах-гробах.  И как он с самым что ни на есть серьёзным видом рассказывал о своих чудесных приключениях в царстве бездонного синего неба, а ты, мальчишка, разиня рот, с затаённым дыханием слушал его чудо-рассказы о вынужденной его посадке на облаке! Куда там французу Экзюпери! Не в обиду ему сказано. Это был замечательный лётчик, и, как наш Виктор Малышев, погиб в 1944-м. Место падения самолёта недавно обнаружили где-то в Альпах. Итак, наш родич-лётчик, осмотревшись, увидел в тумане седых облаков СТАРИКА... Как этот старик пригласил Божьего раба Александра за стол с обвитыми румяным закатом ножками, и сказал: «Я знаю тебя, ты есть Александр, и хотя ты меня не знаешь, но догадаться можешь: «Я Творец всему видимому и невидимому и не чета рабу моему Михаилу Лермонтову который, вдохновлённый мною, провозвестил: «Творец, - то есть Я, - из лучшего эфира соткал живые струны их. Они не созданы для мира, и мир был создан не для них» – Для кого же? - «не для них»? Конечно, Лермонтов боготворил Тамару, дочь Гудала. И это она получилась у него «из лучшего эфира» ... «Гарема брызжущий фонтан не омывал подобный стан», далее: «Ещё ничья рука земная, по милому челу блуждая, таких волос не расплела... С тех пор, как мир лишился рая, клянусь красавица такая под солнцем Юга не цвела!»  И старец продолжал, глядя испытующе на меня: «Вкуси, - как на земле говорят, - чем Бог послал!» - Сидел я, - дядя Саня Малышев продолжал рассказ свой о Небе, - и с самим Богом пил чай. А о чём беседа, убей - говорит, - не помню. Как бывает во сне... Но, как мне кажется, говорил Он о том, что пошлёт снова Своего Сына на грешную Землю... Что, мол, в Евангелиях святых пророков сказано: когда это будет – одному Мне - Богу-Отцу - известно. - А ты, - говорит, - Александр получишь благоволение Моё, и от тебя произрастёт семя... Не как от Авраама, а два-три поколения о тебе чтоб помнили и почитали...»
Читаю эту книгу - и постоянно вплетаю в ткань этих событий своих Егора и Виктора. Сбитые «Фоккевульфы», «Мессеры», «Юнкерсы» на их счету.  Дядя Егор виртуально, на небесах, в облике бесплотной души, а Виктор наяву воюет в это же самое время, но на другом фронте. Хочу его сравнить с тем или иным персонажем, но не нахожу равных ему даже среди асов.  Всё мне кажется, что Виктор был боевитее всех, и шустрее всех, и живее всех, и даже умнее всех... Я читал письмо сослуживцев родителям на двух листах каким-то убористым ровным почерком (во время такой жуткой войны, когда беспрестанно всё полыхало вокруг), и многое понял из того письма, кого они потеряли!  Они писали дяде Ване и тёте Моте о гибели сына, какой он был смелый, как он геройски воевал, сообщали подробности его последнего боя...   На фюзеляжах самолётов, писали лётчики его полка, «мы все, как один, поклялись отомстить за героя, обозначив краской - 
«За Витю Малышева!» На фото самолёта у однополчанина Бондарева Т.Н. с бортовым номером 22.  Витя Малышев - племянник дяди Сани (как мы его звали), брата его отца, который предвосхитил его в Первую мировую. (Был у Бога в гостях). На живого Витю Малышева было послано и объявлено в полку представление на «Героя». Но не стало человека, и, как у нас бывает, - нет человека и нет проблемы, за…, с…, - в ГШ авиации, - причинив отцу столько хлопот и огорчений в его праведном «домогательстве» по поводу того, чтобы присвоить сыну это звание ПОСМЕРТНО! Но, нет! Отняли у отца-матери единственного сына и плюнули в стариковские их души…
...Помню, дядя Ваня Малышев до генерала Каманина доходил в своём праведном «домогательстве». Каманин после войны возглавлял Всесоюзную ветеранскую организацию, и Виктора он знал лично. Виктор у него служил в полку. Я два раза сопровождал дядю Ваню (я ему внучатый племянник), когда он из Сасово приезжал в Люберцы для того, чтобы ездить в Москву хлопотать о посмертном звании героя своему отважному сыну, отдавшему жизнь за Родину... А что? И за Сталина тоже! Этого из истории войны никакими клещами не вытянешь и не выкинешь! Что было – то было! И скажу, почему отказали: Норматив для Героя – 22 сбитых самолёта. Так это или не так – не знаю...

Послевоенные годы. Козельск. Монастырь Оптина Пустынь

«... Жили-то в советское время, без веры в Бога, да ещё в разгул «воинственного атеизма». Тогда, это было в 47-м, не было дедовщины, но матерщина цвела махровым цветом. Но я как-то от природы своей матом не ругался и был, можно сказать, белой вороной среди своих сослуживцев. Как бы мысленно отмежёвывался от всей этой похабщины и в душе не терпел богохульства...

Прощай Зимбулатовка

«В 49-м, как и в 33-м,
Пропади оно пропадом всё на свете,
Отец продал дом, с якоря снялся,
И вновь в Сасово с семьёй подался.
Прощай деревенька Зимбулатовка...
И прости! Бежим от чернозёма богатого
В ту же крестьянскую обитель - совхоз,
Отцу - кузня, остальным - ферма,
тот же навоз…»

Эпилог
Прощай Деревня, прощай… и здравствуй!

Этот сборник посвящён жителям Протасьевской волости, людям, родившимся на Тамбовской земле! Тем, кто в разные времена жил и трудился для малой Родины, тем, кто уходил на постоянные и безконечные войны и защищал Россию, кто на море и океанах, кто в воздухе, а кто на земле и даже под землёй! Во время войны, мой дядя, Василий Медведев, родившийся в Ржаксе, строил под землёй стратегические ветки метро, там была его битва с врагом.
Этот сборник посвящён тем Тамбовчанам, кто отдавал свои жизни ради сегодняшнего времени, в котором живём мы их потомки. Они надеялись продолжить свои роды, их было много, намного больше, чем сегодняшних нас. Один пример. Все пятеро сыновей бабы Груни, сестры моей бабушки Марии Гавриловны Медведевой Бокиной из Ржаксы не вернулись с Великой Отечественной Войны в 1945! Все пятеро отдали свои жизни, чтобы мы сегодня жили и строили Россию, все пятеро! Трое братьев Борзовых из семи не вернулись с этой войны!.. Посмотрите на этот помянник моих родных, их много! Разве для наслаждений и себя мы живём? Нет! Ради них и их потомков! Ради памяти и Веры!

Этот сборник посвящён тем тамбовчанам, которые продолжают дела своих предков. И как бы тяжело не было это дело, только в продолжении этих дел, трудов и подвигов наших предков возможно спасение прежде всего себя! Берегите себя ради родных во славу Бога! и родов, и малой Родины, и всей России…
«... уходит старая деревня в небытие? А это значит – рушатся вековые устои, исчезает наша» национальная культура; её этика и эстетика, её фольклор и литература, её чудо-язык.» Ибо, перефразируя известные слова Достоевского, можно сказать: все мы вышли из деревни.
«Деревня - наши истоки, наши корни. Деревня – материнское лоно, где зарождался и складывался наш национальный характер. И вот сегодня, когда старая деревня доживает свои последние дни, мы с особым обострённым вниманием вглядываемся в тот тип человека, который был создан ею, вглядываемся в наших матерей и отцов, дедов и бабок.
Ох, немного добрых слов выпало на их долю! В чаянии нового прекрасного человека, в жадном порыве к новой обетованной земле социализма мы частенько смотрели на них свысока, как на неполноценную породу людей как на «полу-полу», как на людей, погрязших в собственничестве и разного рода пережитках. А между тем на них, на плечах этих безымянных тружеников и воинов, стоит здание всей нашей сегодняшней жизни».
«Да, тёмные и малограмотные, да, наивные и через чур доверчивые, да, порой граждански невоспитанные, но какие душевные россыпи, какой душевный свет!
Бесконечная самоотверженность, обострённая русская совесть и чувство долга, способность к самоограничению и состраданию, любовь к труду, к земле и ко всему живому – да всего не перечислишь.
К сожалению, современный молодой человек, взращённый в иных, более благоприятных, а порой просто в тепличных условиях, не всегда наследует эти жизненно важные качества.
И одна из главнейших задач современной литературы - предостеречь молодёжь от опасности душевного очерствения, помочь ей усвоить и обогатить духовный багаж, накопленный предшествующими поколениями... огромная роль принадлежит литературе, правдивому и вдохновляющему слову. Слову, которое зовёт к утверждению истины, добра и справедливости на земле!» Ф. Абрамов, Пинега, Архангельск.
Многое сказано, да не все сделано. Много чего остаётся сделать, ох как много. Вечно остаётся просить прощения у наших предков и пращуров за «преданность» благам земной жизни, за все наши грехи пред Богом, простите!..
И Бог простит!

И грызём её зубами,
Нить времён ведущей в даль.
Не дают могилы предков
Рядом лечь и умереть,
Оставляют воевать.
Их Победа и Судьба - Божий Крест!
Нам нести Его как прежде.
Только нам им отвечать!
Аминь. 2025